Форма входа

Категории раздела

Ариадна, сестра [1]
Бедная мамочка [1]
Биография [1]
Во что я верю [1]
Возвращение пленного [1]
Воспоминания [1]
Встреча на мосту [1]
Гости страны фантазии [1]
Добрый вечер, милочка... [1]
Жизнь Александра Флеминга [1]
Завещание [1]
Затравили [1]
Из "Жизни людей" [1]
Искусство беседы [1]
История одной карьеры [1]
Миррина [1]
Музы в век звездолетов [1]
Муравьи [1]
Наполеон. Жизнеописание [1]
Обращение рядового Броммита [1]
Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго [1]
От Монтеня до Арагона [1]
Отбытие [1]
Открытое письмо молодому человеку о науке жить [1]
Париж [1]
Письма незнакомке [1]
По вине Бальзака [1]
Превратности любви [1]
Прилив [1]
Пришельцы ниоткуда [1]
Пробуждение женщины [1]
Проклятье золотого тельца [1]
Прометей, или Жизнь Бальзака [1]
Путешествие в страну эстетов [1]
Рождение знаменитости [1]
Собор [1]
"Татанос" палас отель [1]
Трагедия Франции [1]
Три Дюма [1]
Ты-великая актриса [1]
Фиалки по средам [1]
Ярмарка в Нейи [1]
Love in exile - Любовь в изгнании [1]

Часы

Поиск

...

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Статистика

Статистика Рамблер





Понедельник, 25.05.2020, 13:08
Приветствую Вас Гость | RSS
АНДРЕ МОРУА
Главная | Регистрация | Вход
Произведения А. Моруа


Главная » Файлы » Андре Моруа » Ариадна, сестра

Ариадна, сестра
[ Скачать с сервера (117.5 Kb) ] 23.06.2010, 18:41
I. ТЕРЕЗА - ЖЕРОМУ Эвре, 7 октября 1932 года
  Я прочитала твою книгу... Да, ее прочитали все, и я в том числе... Не
волнуйся: она мне понравилась... Мне кажется, будь я на твоем месте, меня
преследовала бы мысль: "А как Тереза, считает ли книгу справедливой?
Страдала ли, читая ее?" Но тебе-то, конечно, такие вопросы в голову не
приходят. Ты ведь убежден, что проявил не только беспристрастие, но даже
великодушие... Вот в каком тоне ты говоришь о нашем браке:
  "Пламенно мечтая о женщине, созданной моим воображением, не только
возлюбленной, но и помощнице в работе, я не разглядел в Терезе реальную
женщину. Но в первые же дни совместной жизни я обнаружил в ней черты,
которые можно было предвидеть заранее и которые, однако, поставили меня в
тупик. Я был человек из народа и в то же время натура артистическая. Тереза
выросла в богатой буржуазной семье. Ей были свойственны все добродетели и
пороки ее класса. У меня была верная, скромная, по-своему неглупая жена. Но,
увы! трудно вообразить существо, которое менее годилось бы. в подруги
человеку, чье призвание - борьба и апостольство духа..."
  Ты в этом уверен, Жером? Ты уверен, что приобщил меня к "апостольству
духа", когда, уступив твоим мольбам, я согласилась, вопреки советам моих
родителей, выйти за тебя замуж? А ведь сознайся, Жером, я отважилась тогда
на смелый поступок. Ты был в те годы безвестным писателем. Твои политические
идеи отпугивали и возмущали меня. Я покинула богатый дом, дружную семью,
чтобы начать нелегкую совместную жизнь с тобой. Разве я роптала, когда годом
позже ты объявил мне, что в Париже не можешь работать, и увез меня в глухую
провинцию, в край суровый и мрачный, где в целом доме жила лишь маленькая
забитая служанка - единственное существо, которое в ту пору моей жизни
казалось мне еще более обездоленным, чем я. Я все терпела, на все
соглашалась. Я даже долгое время делала вид, будто счастлива.
  Но разве женщина может быть счастлива с тобой, Жером? Иной раз я
смеюсь, горько смеюсь, когда газеты твердят о твоей силе, нравственной
стойкости. Ты - сильный?.. Право, Жером, я никогда не встречала человека
слабодушнее тебя. Ни разу. Нигде. Я пишу это без всякой ненависти. Пора обид
миновала, и с тех пор как мы не видимся, я вновь обрела спокойствие. Но тебе
полезно это узнать. Твоя всегдашняя мнительность, неврастеническая боязнь
людей, исступленная жажда похвал, наивный страх перед болезнью, смертью-да
разве это признак силы, хотя плоды этого смятения-твои романы-и вводят в
заблуждение твоих учеников?
  Ты - сильный? Да какая же это сила, если ты настолько раним, что
заболеваешь от неуспеха книги, и настолько тщеславен, что стоит глупцу
обмолвиться о тебе добрым словом, и ты готов усомниться в его глупости? Тебе
и в самом деле раза два или три в жизни пришлось бороться за свои идеи. Но
ты вступал в борьбу, только тщательно все взвесив, когда был уверен в победе
этих идей. В одну из редких минут откровенности ты однажды сделал мне
признание, о котором, наверно, тотчас пожалел с присущей тебе осторожностью,
признание, которое я не без злорадства храню в памяти.
  "Чем старше становится писатель,-сказал ты,-тем радикальнее должны быть
его взгляды. Это единственный способ привлечь к себе молодежь".
  Бедные юноши! С наивным восторгом упиваясь твоими "Посланиями", они и
представить себе не могли, насколько притворен пыл их автора, с каким
продуманным макиавеллизмом они написаны.
  Да, Жером, в тебе нет ни силы, ни мужественности... Может, на первый
взгляд это покажется жестоким, но придется сказать тебе и это. Ты никогда не
был настоящим любовником, милый Жером. После того как мы с тобой разошлись,
я узнала физическую любовь. Я вкусила ее покой и блаженство, узнала
счастливые ночи, когда женщина, не ведая больше никаких желаний, засыпает в
объятиях сильного мужчины. Живя с тобой, я знала лишь грустное подобие
любви, жалкую пародию на нее. Я не подозревала о своем несчастье; я была
молода, довольно неопытна; когда ты твердил мне, что художник должен беречь
свои порывы, я верила тебе. Правда, мне хотелось хотя бы спать рядом с
тобой; я нуждалась в тепле твоего тела, в капле нежности, в капле жалости.
Но ты избегал моих объятий, моей постели, даже моей комнаты. И при этом ты и
не подозревал о моем отчаянии.
  Ты жил только ради себя, ради шумихи вокруг твоего имени, ради того
тревожного любопытства, какое пробуждал в твоих читательницах герой, который
на самом деле - ты-то это прекрасно знал - не имел с тобой ничего общего.
Три враждебные строчки в какой-нибудь газете волновали тебя больше, чем
страдания женщины, любившей тебя. Тебе случалось уделять мне внимание, но
лишь тогда, когда политические деятели или писатели, мнением которых ты
дорожил, приходили к нам обедать. Тогда ты хотел, чтобы я блистала. Накануне
этих визитов ты подолгу беседовал со мной; ты уже не ссылался на свою
священную работу, ты подробно объяснял, что надо и чего не надо говорить,
каковы прославленные чудачества такого-то критика и гастрономические вкусы
такого-то оратора. В эти дни ты желал, чтобы наш дом казался бедным, ибо это
соответствовало твоим доктринам, но чтобы от нашего угощения текли слюнки,
ибо великие мира сего тоже люди.
  Помнишь ли ты, Жером, то время, когда у тебя появились деньги, большие
деньги? Это и радовало тебя, ведь в глубине души ты самый обыкновенный,
жадный к земле крестьянин, и вместе с тем немного смущало, потому что твои
идеи плохо согласовались с богатством. Как я потешалась тогда над наивными
уловками, с помощью которых твоя алчность пыталась успокоить твою совесть:
"Я раздаю почти все деньги",- говорил ты. Но я-то видела счета и знала,
сколько у тебя остается. Иногда я с притворным простодушием замечала как бы
вскользь:
    - А ведь ты сильно разбогател, Жером? А ты вздыхал:
  - Ненавижу этот строй... Увы, пока он существует, приходится к нему
приспосабливаться.
  К несчастью, поскольку нападки на государственный строй были в моде,
чем больше ты его осуждал, тем богаче становился. Вот ведь жестокая судьба!
Бедняга Жером! Впрочем, надо отдать тебе должное: если речь заходила обо
мне, ты и слышать не хотел ни о каких компромиссах. Когда я поняла, что ты
стал миллионером, меня, как всех женщин, обездоленных в любви, потянуло к
роскоши, к мехам, драгоценностям. Но должна признаться, что тут я всегда
встречала самое добродетельное сопротивление с твоей стороны.
  - Норковая шуба? - говорил ты.- Жемчужное колье? Как тебе это могло
взбрести в голову! Разве ты не понимаешь, что скажут мои враги, если моя
жена уподобится тем самым буржуазным дамам, сатирическими портретами которых
я прославился?
  Да, я понимала. Я отдавала себе отчет, что жена Жерома Ванса должна
быть вне подозрений. Я сознавала все неприличие моих желаний. Правда, себя
ты не лишал любимых игрушек - земель и ценных бумаг. Но ведь банковские
счета невидимы, а бриллианты слепят глаза. Ты был прав, Жером,- как всегда.
  Но я снова стерпела все. Стерплю и последнюю твою книгу. Я слышу, как
вокруг все хором восхваляют смелость твоих взглядов, твою доброту (меж тем
ты один из самых злых людей, каких мне приходилось встречать), твое
благородство по отношению ко мне. Я молчу. Иногда подтверждаю: "Совершенно
верно,- говорю я,- он был ко мне снисходителен, у меня нет никаких оснований
жаловаться". Права ли я в своем великодушии? Разумно ли с моей стороны
попустительствовать этой лестной для тебя легенде, которая растет и ширится
вокруг твоего имени? Справедливо ли, чтобы молодежь считала своим учителем
человека, которого я хорошо знаю и который даже не достоин называться
мужчиной? Иногда я задаю себе все эти вопросы. Но я и пальцем не пошевелю,
чтобы что-нибудь изменить. Я даже не стану, следуя твоему примеру, писать в
свое оправдание мемуары. Зачем? Ты внушил мне отвращение к слову. Прощай,
Жером.
 
II. ЖЕРОМ- ТЕРЕЗЕ
  Париж, 15 октября 1932 года

  Как и в былые времена, когда мы жили вместе, тебе захотелось сделать
мне больно... Ну что ж, радуйся, тебе это удалось... Ты себя не знаешь,
Тереза... Ты выдаешь себя за жертву, а ты - палач... Я тоже не сразу тебя
раскусил. Я считал тебя такой, какой ты хотела казаться. Женщиной мягкой,
всегда приносящей себя в жертву. Лишь мало-помалу мне открылась твоя
ненасытная потребность в раздорах, твоя жестокость, твое вероломство.
Натерпевшись в юности унижений от бестактных родителей, ты хочешь взять у
жизни реванш. И отыгрываешься на тех, кто на свою беду тебя любит. Когда мы
с тобой встретились, я верил в себя. Ты решила убить во мне эту веру; ты
стала издеваться над моим умом, над моими взглядами, над моей внешностью. Ты
сделала меня посмешищем в моих собственных глазах. Даже освободившись от
тебя, я и по сей день не могу вспоминать без стыда тайные раны, нанесенные
мне твоей откровенностью.
  Каким безжалостным взглядом ты рассматривала меня. "До чего же ты мал,-
твердила ты,- ну, просто коротышка". В самом деле, я был мал ростом, и, как
у большинства людей, ведущих сидячий образ жизни, у меня было больше жира,
чем мускулов. Разве это преступление? Или хотя бы вина? Но я отлично
понимал, что в твоих глазах это, во всяком случае, предмет для насмешки.
Любовь нуждается в безоглядном доверии. Вместе с одеждой любящие отбрасывают
прочь все страхи, подозрительность, застенчивость. А я, лежа рядом с тобой,
все время чувствовал на себе враждебный взгляд женщины, которая, ни на
минуту не теряя власти над своими чувствами, холодно и трезво оценивает
меня. Да как же мог я быть хорошим любовником, когда я тебя боялся? Как мог
я стать с тобой тем, кем должен быть в любви мужчина: предприимчивым,
повинующимся инстинкту существом, когда со стороны моей партнерши я встречал
только внутреннее сопротивление и преувеличенную стыдливость? Ты винишь меня
за то, что я избегал твоего ложа. А ты не подумала о том, что сама согнала
меня с него?
    "А ведь сознайся,- пишешь ты,- выходя за тебя, я отважилась на смелый
поступок..." Но разве ты уже и тогда не была убеждена, что меня ждет в
скором времени громкая известность? Твой выбор, Тереза, пал на меня потому,
что ты увидела во мне нечто живое, настоящее, что было в диковинку для тебя
и твоего окружения. А может, еще и потому, что ты почувствовала мою
ранимость, а ведь главная, единственная твоя услада - причинять боль
другому... Мне теперь очень трудно припомнить, каким я был в пору нашего
первого знакомства. Мне кажется, я был действительно человеком незаурядным -
я верил в свои взгляды, в свое призвание... Но ты приложила все усилия к
тому, чтобы убить во мне этого человека. Когда мне казалось, что я счастлив,
ты сокрушала меня своей жалостью. Странное дело. Ты вышла за меня замуж,
потому что чувствовала во мне силу. Но именно против этой силы ты и
ополчилась. Впрочем, в твоих поступках не следует искать ни логики, ни
умысла. Как и многие женщины, ты просто жалкая игрушка своей плоти и нервов.
Несчастливая юность изломала тебя, неудачи озлобили. Пока ты жила с
родителями, ты на них вымещала снедающую тебя ненависть, а с того дня, как
твоим спутником жизни стал я, ты начала преследовать меня.
  "Вот уж неожиданные попреки...- скажешь ты.- Он высосал эти обвинения
из пальца, чтобы отомстить за мое письмо!.."
  И ты с торжеством поспешишь указать на то место в книге, которое ты уже
не преминула отметить: "У меня была верная, скромная, неглупая жена". Но не
доверяй этим чересчур снисходительным строкам, Тереза. Раз уж ты вынуждаешь
меня к крайности, заставляешь ни перед чем не останавливаться, изволь, я
покаюсь тебе: эта фраза - ложь. Сознательная ложь. Я хотел разыграть
великодушие. Я был неправ. Лицемерие всегда вредит произведениям искусства.
Мне следовало без всякой жалости показать, какое ты чудовище и сколько зла
ты мне причинила.
  "Верная?" Еще до того, как я разошелся с тобой, я уже знал, что ты мне
изменяешь. Но зачем было это оглашать? Это только нанесло бы мне ущерб, а
тебе стяжало бы лестные лавры ветреницы. "Скромная?" У тебя сатанинская
гордость, и большинство твоих поступков вызвано жаждой властвовать, ослеплять. "Неглупая?" Да, многие теперь находят тебя умной. Ты и в самом деле поумнела. Но знаешь, отчего?
Это я сделал тебя га кой. За двадцать лет ты позаимствовала у меня все, чего
тебе недоставало: взгляды, знания, даже словарь. И теперь, после долгих лет
разлуки, в тебе все еще жив тот дух, что я вдохнул в тебя, и даже письмо,
которым ты надеялась меня сокрушить, всей своей силой обязано мне.
  Я тщеславен? Нет, я горд. Я вынужден непрестанно твердить, что верю в
свои силы, чтобы стряхнуть с себя злое наваждение-дело твоих рук. Не стану
перебирать все строки твоего письма. Я не хочу играть тебе на руку, причиняя
себе бесполезные страдания. Однако добавлю еще два слова. "Я горько смеюсь,-
пишешь ты,- когда газеты твердят о твоей силе... я никогда не встречала
человека слабодушнее тебя..." Ты отлично знаешь, Тереза, что в данном случае
ты смешиваешь две разные вещи, хотя делаешь вид, будто не замечаешь этого.
Ты не имеешь на это права. Каким я был в наших личных отношениях - касается
только нас двоих. Теперь, как и ты, я считаю, что в этой борьбе я был
слишком слаб. Я держал себя так из жалости, но к жалости зачастую
примешивается трусость. Однако ты прикидываешься, будто не знаешь, что
человек, слабый и беспомощный в повседневной жизни, может создавать могучие
творения. А на самом деле очень часто так и бывает - именно слабые люди
обладают громадной творческой силой. Поверь мне, Тереза, то, что молодежь
видит в моих книгах, в них действительно есть. И по зрелом размышлении я
прихожу к мысли, что, хотя ты и причинила мне много страданий, за них-то я и
должен теперь, когда боль притупилась, поблагодарить тебя. Именно твоей
постоянной ненависти я во многом обязан тем, чем я стал.
  По натуре своей ты-прежде всего разрушительница. В эту форму облеклась
твоя злоба. Поскольку .ты не была счастлива, ты ненавидешь счастье,
выпадавшее на долю других. Поскольку тебе не свойственна чувственность, ты
презираешь наслаждение. Досада превратила тебя в проницательного и
одержимого наблюдателя. Подобно тем лучам, которые сразу обнаруживают в
громадном куске железа свищ - угрозу его прочности, ты мгновенно нащупываешь
в человеке слабое место. Ты умеешь находить изъян в любом достоинстве. Это редкий дар, Тереза,
но это проклятый дар. Потому что ты забываешь, что достоинства все-таки
существуют и железные балки выдерживают проверку временем. Я знаю, что мне
свойственны все те слабости, которые ты так безжалостно перечислила. У тебя
зоркий глаз, Тереза, на редкость проницательный. Но слабости мои вкраплены в
такую монолитную, твердую породу, что ни одному человеку не под силу ее
сокрушить. Даже тебе это не удалось, и мое творчество, моя душа вырвались
невредимыми из-под твоей пагубной власти.
  "Разве женщина,-пишешь ты,-может быть счастлива с тобой?" Я хочу, чтобы
ты знала, что и я после развода с тобой узнал счастливую любовь. Я обрел
покой в браке с простой и сердечной женщиной. Мне так и видится твоя
усмешка: "Ты - возможно, но она?.." Если бы ты хоть мельком увидела Надин,
ты поняла бы, что и она счастлива. Ведь не всем женщинам свойственна
потребность убивать, чтобы жить... Кого ты убиваешь теперь?
 
III. НАДИН-ТЕРЕЗЕ
  Париж, 2 февраля 1937 года

  Вы, наверное, удивитесь, мадам, получив письмо от меня. Молве угодно
считать нас врагами. Не знаю, как вы относитесь ко мне. Что до меня, то я не
только не питаю к вам ненависти, но скорее, наоборот, чувствую к вам
невольную симпатию. Если прежде, в пору вашего развода, я в течение
нескольких месяцев видела в вас соперницу, которую любой ценой следовало
вытеснить из сердца моего избранника, то вскоре после моего замужества вы
стали для меня как бы невидимой сообщницей. Я уверена, что умершие жены
Синей Бороды встречаются в памяти их общего супруга. Жером,сам того не
желая, рассказывал мне о вас. А я пыталась представить себе, как вы
держались с этим человеком, таким необычным, таким трудным, и мне часто
приходило в голову, что ваша жестокость была разумнее моего терпения.
  После смерти Жерома мне пришлось разбирать его бумаги. Среди них я
нашла много ваших писем. Одно из них произвело на меня особенно сильное
впечатление.
  Я имею в виду письмо, которое вы написали ему пять лет назад, после
опубликования его "Дневника". Я не раз говорила ему, что эта страница вас
оскорбит. Я просила вычеркнуть ее. Однако этот бесхарактерный человек
проявлял редкостную твердость и упрямство, когда речь шла о его творчестве.
Ваш ответ был безжалостен. Но вы, наверное, удивитесь, узнав, что я нахожу
его не лишенным справедливости.
  Не подумайте, что я предаю Жерома после его кончины. Я его любила; я
храню ему верность; но я способна судить о нем беспристрастно и не умею
лгать. Как писатель он достоин восхищения: он был и талантлив, и честен. О
человеке же вы сказали правду. Нет.Жером не был апостолом, во всяком случае,
если ученики принимали его за апостола, нас, своих жен, ввести в заблуждение
ему не удалось. Он всегда чувствовал потребность окружать свои поступки,
свои политические взгляды, вообще всю свою жизнь ореолом святости, но мы-то
знаем, что мотивы, побуждавшие его действовать именно так, а не иначе, были
довольно ничтожны. Он возводил в добродетель свою ненависть к светской
суете, но истинная причина этой ненависти крылась в его болезненной
застенчивости. Он всегда держал себя с женщинами как внимательный и
почтительный друг, но и в этом сказывался, как вы писали ему, скорее
недостаток темперамента, чем душевная мягкость. Он уклонялся от официальных
почестей, но и это скорее из гордости и расчета, нежели из скромности. И
наконец, ни разу он не принес жертвы, которая не обернулась бы выгодой для
него, но при этом он хотел, чтобы мы слепо верили в его ловкую
непрактичность.
  Уверяю вас, мадам, что Жером сам не понимал своего истинного характера
и что этот человек, так сурово и проницательно читавший в душах других
людей, сошел в могилу убежденный в своей жизненной мудрости.
  Была ли я с ним счастлива? Да, была, несмотря на множество
разочарований, потому что мне никогда не наскучивало наблюдать это вечно
меняющееся, фантастически интересное существо. Сама его двойственность, о
которой я сейчас говорила, превращала его в живую загадку. Я не уставала
слушать его, расспрашивать, изучать. В особенности меня трогала его
слабость. В последние годы я относилась к нему скорее как снисходительная
мать, нежели как влюбленная женщина. Но не все ли равно, как любишь, когда
любишь? Наедине с собой я его проклинала, но стоило ему появиться - и я
прощала все. Впрочем, он и не подозревал о моих страданиях. Да и к чему? Я
считала, что женщина, которая сорвала бы с него маску и показала ему в
зеркале его подлинное лицо, навлекла бы на себя ненависть Жеро-ма, ни в чем
его не убедив. Даже вы решились высказать ему правду только тогда, когда
поняли, что он для вас потерян безвозвратно.
  И, однако, какой след оставили вы в его жизни! После того как вы с ним
расстались, Жером, живя со мной, год за годом только и делал, что вновь и
вновь описывал историю вашего разрыва. Вы были его единственной героиней,
главным персонажем всех его книг. Всюду под различными именами я вновь и
вновь узнавала вашу прическу флорентийского пажа, вашу величавую осанку,
вашу резкую прямоту, надменное целомудрие и жесткий блеск ваших глаз. Ему
никогда не удавалось изобразить мои чувства и мои черты. Он неоднократно
принимался за это, желая доставить мне удовольствие. Ах, если бы вы знали,
как я страдала каждый раз, видя, как образ, который он лепит с меня, помимо
воли скульптора, постепенно приобретает черты женщины, похожей на вас. Один
из его рассказов назван моим именем - "Надин", но разве не ясно, что его
героиня, неприступная и мудрая девственница,-тоже вы? Сколько раз я, бывало,
плакала, переписывая главы, в которых вы появляетесь то в роли загадочной
невесты, то в роли неверной, обожаемой жены, то в роли злодейки -
ненавистной, несправедливой и все-таки желанной.
  Да, с тех самых пор, как вы покинули его, Жером жил воспоминаниями,
дурными воспоминаниями, которые вы оставили по себе. А ведь я старалась
сделать его жизнь спокойной, безмятежной, чтобы он мог целиком посвятить
себя творчеству. Теперь я задаюсь вопросом, права ли я была? Быть может,
великому таланту нужно страдать? Быть может, однообразие для него пагубнее
ревности, ненависти и боли? Ведь и вправду, самые человечные свои книги
Жером написал в те годы, когда вы были его женой; а оставшись без вас, он
все время мысленно возвращался к последним месяцам вашей совместной жизни.
Даже жестокость вашего письма, которое сейчас лежит передо мной, не излечила его. Все последние годы он пытался на него ответить и в мыслях своих и в книгах. Его последнее,
незаконченное произведение, рукопись которого хранится у меня, представляет
собой нечто вроде беспощадной исповеди, в которой он, пытаясь себя
оправдать, предается самоистязанию. Ах, как я завидую, мадам, той страшной
власти тревожить его сердце, какую вам давала ваша неуязвимая холодность.
  Зачем я вам все это говорю теперь? Да потому, что мне уже давно
хотелось вам это высказать. Потому, что только вы одна можете это понять, а
также потому, что моя искренность, я надеюсь, расположит вас ко мне и вы
согласитесь оказать мне небольшую услугу. Вам известно, что после смерти
Жерома о нем много пишут. На мой взгляд, суждения о его творчестве
недостаточно глубоки и не очень справедливы, но в эту область я не намерена
вторгаться. Критики имеют право на ошибки: потомство вынесет свой приговор.
Я считаю, что книги Жерома относятся к числу тех, которым суждено пережить
их автора. Но я не могу сохранять такое же спокойствие, когда биографы
искажают облик Жерома и мою жизнь с ним. Подробности семейного быта Жерома,
интимные черты его характера были известны только нам с вами, мадам. После
долгих колебаний я пришла к выводу, что не вправе унести с собой в могилу
свои воспоминания.
  Итак, я намерена написать книгу о Жероме. О, я знаю, что лишена
таланта. Но в данном случае важна не столько форма, сколько материал. По
крайней мере я оставлю свидетельство и надеюсь, что в будущем оно пригодится
какому-нибудь талантливому биографу для воссоздания истинного портрета
Жерома. Вот уже несколько месяцев я собираю необходимые документы. Однако
мне все еще не хватает материалов об одном периоде - вашей помолвке и браке.
Быть может, это не принято и слишком смело, но я решила со всей
откровенностью и без церемоний обратиться к вам и просить вас о помощи.
Пожалуй, я не отважилась бы на это, если бы не питала к вам, как я уже
писала, необъяснимую, но искреннюю симпатию. Я вас никогда не видела, но у
меня такое чувство, будто я знаю вас лучше, чем кто бы то ни было. Интуиция
подсказывает мне, что я поступаю правильно, обращаясь к вам так откровенно,
хотя это и граничит с дерзостью. Напишите мне, пожалуйста, где и когда я
могу встретиться с вами, чтобы рассказать вам о своих планах. Я полагаю, что
вам нужно время, чтобы найти и разобрать старые бумаги, если вы их
сохранили, но так или иначе я хотела бы как можно скорее побеседовать с
вами. Я хотела бы рассказать вам, как я задумала эту книгу. Тогда вы
поймете, что с моей стороны вам нечего опасаться ни осуждения, ни даже
пристрастных оценок. Наоборот, обещаю вам употребить весь свой женский такт
на то, чтобы воздать вам должное. Я прекрасно знаю, что вы построили свою
жизнь заново, и позабочусь о том, чтобы не процитировать ни одного
документа, не сказать ничего такого, что могло бы поставить вас теперь в
неловкое положение. Заранее благодарю вас за все, чем вы захотите - в этом я
не сомневаюсь - облегчить мою задачу.
  Надин Жером-Ванс,
  Р. S. Этим летом я еду в Уриаж, чтобы, если можно так выразиться,
описать с натуры те места, где Жером был впервые представлен вам на веранде
отеля "Стендаль". Я бы хотела также посетить имение ваших родителей.
  Р. Р. S. У меня не хватает данных о связи Жерома с мадам де Вернье.
Известно ли вам что-нибудь о ней? Жером непрестанно говорил о вас, но на
вопросы об этом юношеском романе отвечал всегда сдержанно, скупо и
уклончиво. Верно ли, что мадам де В. приехала к нему в Модану в 1907 году и
сопровождала его в поездке по Италии?
  Как звали бабку Жерома по отцу-Органе или Мелани?
 
IV. ТЕРЕЗА - НАДИН
  Эвре, 4 февраля 1937 года

  К большому моему сожалению, мадам, я ничем не могу вам помочь. Дело в
том, что я сама решила опубликовать "Жизнь Жерома Ванса". Правда, его вдова
вы, вы носите его имя, и поэтому томик ваших воспоминаний будет,
без сомнения, хорошо принят публикой. Но нам с вами не пристало лукавить
друг с другом: согласитесь, мадам, что вы очень мало знали Жерома. Вы вышли
за него в ту пору, когда он уже стал знаменитостью и его общественная
деятельность как бы затмила его личную жизнь. Зато я была свидетельницей
рождения таланта и возникновения легенды, к тому же вы сами любезно
признаете, что лучшие из книг Жерома были написаны при мне или в память обо
мне.
  Не забудьте также, что ни одна серьезная биография Жерома не может
обойтись без документов, которые принадлежат мне. У меня сохранилось две
тысячи писем Жерома, писем, полных любви и ненависти, не считая моих
ответов, черновики которых я тоже сберегла. Двадцать лет подряд я вырезала
все статьи о Жероме и его книгах, собирала письма его друзей и неизвестных
почитателей. Я храню все речи Жерома, его лекции и статьи.
  Директор Национальной библиотеки, который недавно составил опись этих
сокровищ, потому что я намерена преподнести их в дар государству, сказал
мне: "Это выдающаяся коллекция". Приведу лишь один пример: вы спрашиваете
меня, как звали бордосскую бабку Жерома, а у меня на эту Ортанс-Полин-Мелани
Ване заведено целое досье, как, впрочем, и на всех остальных предков Жерома.
  Жером любил говорить о себе как о "человеке из народа". Но это выдумка.
В конце XVIII века семейство Ване владело небольшим поместьем в Перигоре;
дед и бабка Жерома по материнской линии прибрали к рукам около сотни
гектаров неподалеку от Мериньяка. При Луи-Филиппе дед Жерома был мэром
своего городка, а один из братьев деда - иезуитом. Все в округе считали
Вансов состоятельными буржуа. Я собираюсь рассказать об этом в своей книге.
Не подумайте, что таким образом я хочу подчеркнуть тот снобизм наизнанку,
который был одной из слабостей бедняги Жерома. Нет, я намерена быть
беспристрастной и даже снисходительной. Но я не хочу ничего приукрашивать.
Впрочем, это был, пожалуй, самый простительный недостаток великого человека,
которого мы с вами, мадам, любили и... судили.
  По отношению к вам я, разумеется, проявлю не меньшее великодушие, чем
вы ко мне. Зачем терзать друг друга? Правда, я располагаю письмами, из
которых явствует, что, прежде чем стать женой Жерома, вы были его
любовницей, но я не собираюсь их цитировать. Я ненавижу скандалы, кого бы
они ни затрагивали - меня или других. И потом, в чем бы я ни упрекала
Жерома, я по-прежнему восхищаюсь его творчеством и готова служить ему по
мере сил с полным самоотречением.
  Поскольку наши книги, по-видимому, выйдут почти одновременно, нам,
вероятно, следовало бы обменяться гранками. Таким образом мы избегнем
противоречий, которые могут возбудить подозрения критиков.
  Все, что касается старости Жерома, его угасания после первого
апоплексического удара, вы знаете лучше меня. Этот период его жизни я
полностью предоставляю вам. Я хочу довести свою книгу до того момента, когда
мы с ним расстались (к чему вспоминать ссоры, которые начались вслед за
этим?). Но в эпилоге я кратко расскажу о вашем замужестве, потом о моем и о
том, как я узнала о смерти Жерома в Америке, где я жила со своим вторым
мужем. Сидя в кинотеатре, я вдруг во время показа хроники увидела на экране
торжественную церемонию похорон, последние фотографии Жерома и вас, мадам,
как вы спускаетесь с трибуны, опершись на руку премьер-министра. По-моему,
это очень выигрышный конец для книги.
  Впрочем, я совершенно уверена, что и вы напишете прелестную книжицу.
 
V. МАДАМ ЖЕРОМ-ВАНС - ИЗДАТЕЛЬСТВУ "ЛИС" Париж, 7 февраля 1937 года
  Я только что узнала, что мадам Тереза Берже (которая, как вам известно,
была первой женой моего мужа) готовит том своих воспоминаний. Нам необходимо
ее опередить и для этого опубликовать нашу книгу к осени. Я представлю вам
рукопись 15 июля. Меня очень порадовало, что Соединенные Штаты и Бразилия
сделали заявки на право издания книги.
 
  IV. ТЕРЕЗА - НАДИН
  Эвре, 9 декабря 1937 года

  Мадам, в связи с успехом моей книги в Америке (Клуб книги присудил ей
премию "Лучшей книги месяца") я недавно получила две длинные телеграммы из
Голливуда и, прежде чем ответить на них, считаю своим долгом выяснить ваше
мнение. Агент одного из крупнейших продюсеров Голливуда предлагает мне
экранизировать "Жизнь Жерома Ванса". Вам известно, что Жером очень популярен
в Соединенных Штатах в среде либеральной интеллигенции, и его "Послания"
считаются там классикой. По причине этой популярности, а также из-за того,
что в фигуре нашего мужа американцы видят нечто апостольское, продюсер
хочет, чтобы и фильм получился трогательный и благородный. Вначале у меня
просто волосы стали дыбом от некоторых его требований. Но, поразмыслив, я
решила, что мы обязаны пойти на любую жертву ради того, чтобы завоевать
Жерому всемирное признание, содействовать которому в наше время может только
кинематограф. Мы обе хорошо знали Жерома и понимаем, что и сам он поступил
бы точно так же, потому что, когда речь шла о славе, историческая истина
всегда отступала для Жерома на второй план.
  Вот три наиболее щекотливых обстоятельства: а) Голливуд очень дорожит
версией о том, что Жером вышел из народа, терпел жестокие лишения, и хочет в
трагическом свете изобразить, как он боролся с нуждой в юные годы. Мы знаем,
что это ложь, но ведь в конце концов самому Жерому эта версия тоже была по
душе. Так с какой же стати нам с вами быть в этом вопросе щепетильнее самого
героя? б) Голливуд хочет, чтобы во времена "Дела Дрейфуса" Жером занимал
решительную позицию и даже поставил на карту свою карьеру. Правда,
исторически это неточно и хронологически невозможно, но эта неувязка никак
не может повредить памяти Жерома, а скорее даже наоборот. в) Наконец,-и это
самый трудный вопрос-Голливуд считает неудобным вводить двух женщин в жизнь
Жерома Ванса. Поскольку его первый брак был браком по любви (а конфликт с
моей семьей вносит в это особую романтическую нотку), специфическая эстетика
кинематографа требует, чтобы это был счастливый брак. Поэтому продюсер
просит моего разрешения "слить" двух жен Жерома - то есть вас и меня - в
один персонаж. Для концовки фильма он использует материалы, взятые из вашей
книги, но припишет мне ваше поведение во время болезни и смерти Жерома.
  Я предвижу, как оскорбит вас это последнее предложение, да и сама я
вначале его отвергла. Но агент Голливуда прислал мне еще одну телеграмму, в
которой привел весьма веские доводы. Роль мадам Ване будет, разумеется,
поручена какой-нибудь кинозвезде. А ни одна крупная актриса не станет
сниматься в фильме, если ей предстоит играть только в первой серии. Он даже
сослался на такой пример: для того чтобы заполучить известного актера на
роль Босвелла в "Марии Стюарт", пришлось сочинить какие-то идиллические
эпизоды, связывающие Босвелла с юностью королевы. Согласитесь, что, если
даже хорошо известные события истории приспосабливаются таким образом к
требованиям экрана, нам с вами просто не к лицу проявлять смешной педантизм,
когда речь идет о наших скромных особах.
  Я хочу добавить, что: а) эта единственная супруга не будет похожа ни на
вас, ни на меня, потому что играть нас будет актриса, с которой продюсер в
настоящее время связан контрактом, а у нее нет никакого сходства ни с вами,
ни со мной; б) Голливуд предлагает очень крупный гонорар (шестьдесят тысяч
долларов, то есть более миллиона франков по нынешнему курсу), и, конечно,
если вы согласитесь на указанные изменения, я готова самым щедрым образом
оплатить ваше соавторство, связанное с использованием вашей книги.
  Прошу вас телеграфировать мне, так как Голливуд ждет от меня
немедленного ответа.
 
VII. НАДИН-ТЕРЕЗЕ
  (Телеграмма) 10.XII.37.
  ВОПРОС СЛИШКОМ ВАЖЕН ОБСУЖДЕНИЯ ПИСЬМАХ ТЧК ВЫЕЗЖАЮ ПАРИЖ
ЧЕТЫРНАДЦАТИЧАСОВЫМ 23 БУДУ У ВАС 18 ЧАСОВ ТЧК СЕРДЕЧНЫЙ ПРИВЕТ=НАДИН
 
VIII. ТЕРЕЗА-НАДИН
  Эвре. 1 августа 1938 года

  Дорогая Надин!
  Как видите, я снова в моем милом деревенском доме, который вам знаком и
который вы полюбили. Живу здесь одна, потому что муж мой в отъезде на три
недели. Я буду счастлива, если вы приедете ко мне и проживете здесь, сколько
сможете и захотите. Вы будете делать все, что вам вздумается,-читать,
писать, работать-я сама занята сейчас моей новой книгой и предоставлю вам
полную свободу. Если вы предпочтете посмотреть здешние окрестности - а они
прелестны,- моя машина в вашем распоряжении. Но если вечером на досуге вам
захочется посидеть со мной в саду,- мы поболтаем с вами о прошлом, о нашем
"печальном прошлом", а также о делах.
  Искренне любящая вас
  Тереза Берже

Категория: Ариадна, сестра | Добавил: Фентиклюшка | Теги: Ариадна, сестра
Просмотров: 2209 | Загрузок: 169 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

Copyright MyCorp © 2020